wrapper

    

Категория: Избранное

Аннотация. Планетарный мир стремительно меняется, меняется и человек. Сегодня, во время глобального освоения мира и глобализации самого человека, остро встает вопрос о судьбе человека и будущем мира. Актуален вопрос и о судьбе локальных — этнонациональных — миров. Автор, будучи человеком русским, размышляет о судьбе русского мира, никак не желая ни ему, ни другим этнонациональным мирам исчезновения.

1

Действительным достоянием человека, отличающим его от любой вещи и любого животного, как и любого, кроме божественного, контекста, является, если прибегнуть к русскому языку и русской ментальной культуре, не что иное, как сознание, которое есть не так даже собственно сознание, как осознание — себя (человека, включая и само его сознание), а также всего другого, сознанием опосредствуемого (вещей, предметов, растений и животных, жизни и смерти, мира и мирозданья, Вселенной, космоса, Бога, Великого Неизвестного, ну и таких феноменов, как материя, пустота, энергия, эфир, ангелы, демоны, дьявол, сатана, как и, разумеется, слово, язык, культура, религия, философия, наука, искусство, техника, цивилизация — что там еще?). Сознание — вот отличительная особенность человека! Это также возможность иметь в своем распоряжении идеальный, или воображенный, мир, размещенный прямо в человеке, его сознании: с одной стороны, отражающий все вокруг, включая самого человека, его сознание, а с другой — состоящий лишь из самого себя, до крайней своей фиброчки совершенно уже человеком придуманный. Оба мира — отраженный и воображенный, находящиеся в немалом переплетении, сидят не где-нибудь, а в сознании — как в мириадах индсознаний, так и в нескончаемом числе социосознаний. Все эти сознания составляют некую идейно-духовную сферу сознания, обладающую некоторой самостью, или иначе — ноосферу.

2

Говоря «человек», человек подразумевает себя — человека! Человек это знает, хотя знает он только идею человека, в нем каким-то образом застрявшую. Человек, конечно, абсолютно верен этой идее, почитая ее за истину, но… кто ж из смертных знает, что такое на самом-то деле истина, а потому и что есть на самом деле человек, если человек… не более чем… идея… человека! Однако другого выхода у человека нет: «человек» — это человек, — и все тут! То же самое можно сказать о любом объекте, воспринимаемом и называемом (обзываемом) человеком. Имя — вот что тут главное! Само имя и есть истина (заметим — не именуемое само по себе, а лишь его имя, — то самое нечто, через посредство которого что-то человеком именуемое человеку и известно). Отсюда и сила языка (не понятий, а именно языка): названо, поименовано, припечатано — значит, есть! Так это или не так на самом деле — значения не имеет: бац! — слово вылетело, закрепилось, и истина тут как тут! Само слово тут и есть истина… и вот с такой (!)… э-э… неистиной, от которой человеку деться некуда, а потому приходится ему с ней бытовать, жить, быть — без слова-имени человеку никак нельзя, а потому сознание со словами-именами дружит как с непререкаемой истиной, но и с немалым при этом риском, ибо в слове каждом сидит и неистина, а то и попросту ложь, что заставляет сознание постоянно сомневаться, колебаться, вилять, как бы сидя на смысловых качелях, а не на жестком знаниевом стуле. Мы согласимся с тем (поверим в это), что человек… это и есть… э-э… человек, хотя… кто ж его, этого самозванца, знает, может, скорее, он… зверовек какой-нибудь, или же челозверь, — да и не ближе ли это, читатель, к истинной истине?

3

Мир. Что такое мир? Кто ж из человеков это знает? Среда, территория, население, пространство, природа — и все это вместе с культурой, сооружениями, техникой, словесами, но еще и с чем-то невидимым, включая духов, призраков, леших, фей, змиев, гномов, а заодно и со всякими иллюзиями, видениями, галлюцинациями, фантазиями, опять же с Господом Богом, ангелами, демонами, дьяволом, сатаной. Мало того — еще и вообще с неизвестно чем, совсем и не названным, но… как-то человеком все-таки чуемым. Что же это такое — мир? Личный, семейный, сельский, городской, страновой, международный, планетарный, космический? И непременно видимый и невидимый, материальный и духовный, физический и метафизический, известный и неизвестный, открытый и тайный. Э-эх, мир… это… мир, то бишь все, что вокруг, включая и самого человека, его сознание, обязанную ему ноосферу. Нет человека — нет и мира, а есть что-то другое, человеком и не замечаемое, не отражаемое, не называемое — что-то уже и не человеческое. Мир, если это именно мир — что-то непременно очеловеченное, а лучше сказать — осознаниенное, обо-слов-ленное, ну и… соответственно человеком… словленное. Нет человека — нет мира, но и человека нет без мира, так сказать — его — человека — мира, пусть ему — человеку— и кем-то (чем-то) данного (предоставленного), но человеком все-таки воспринятого, принятого, освоенного (сделанного своим). Человек и мир — нераздельны! Нет мира, пусть еще и не осознаниенного, нет и человека. Что человек без своего мира? Ничто! Причем не миражное даже ничто, а уже совершенное ничто — пустота, чего и ничтожить-то уже никак не надо.

4

Человек вкупе со своим сознанием сложен, многообразен, полифункционален — это не только система и целостность (целое из частей), не просто организм, — это сразу множество человеков, сразу целый набор человеков, включая и идеальных, духовных, эфирных, призрачных. Человек — скопище человеков, которое ни представить, ни уловить, ни описать. Страшно разбираться в человеке, еще страшнее иметь с ним дело, но зато… как же интересно! — до поры, конечно! Но и мир человеческий не прост — он тоже ведь скопище миров, в котором тоже просто так не разобраться. Вот и выходит, что скопище тут на скопище, а в итоге — полная, знаете ли, неразбериха, хорошо, если калейдоскоп, а то ведь… э-э… и полная синергетика: из хаоса в хаос… через какой-то там промежуточный порядок! Вот то же сознание — порядок это или хаос? Разумеется, порядок, но… непременно из хаоса, как и, разумеется, хаос, но и… не без кое-какого порядка. А мир, точнее — мир миров: хаос это или порядок? Ответ тут примерно тот же: хаос, который не без порядка, как и порядок, который из хаоса, а лучше бы сказать: хаос и порядок друг при и в друге, а мир что-то вроде кварка: убери хаос, не будет порядка; убери порядок, не станет хаоса; убери что-нибудь одно — не будет мира! Человек и мир: хаос на хаос, порядок на порядок, ну и порядок против хаоса, а вот хаос… э-э… всегда за порядок, ибо без хаоса ведь никакого в мире порядка!

5

Человек — творец порядка, но и беспорядка тоже. Вот чего человек не творец, так это первозданного хаоса, во всяком случае — пока! Хаос ведь не просто так в мире наличествует, он тоже ведь творение и тоже от Всевышнего (того же Великого Неизвестного). Человек тут совершенно не при чем! Разрушая порядок и наводя беспорядок, человек не создает при этом никакого творческого хаоса, из которого бы вырастал новый порядок, он лишь способен достичь полного ничто, которое только ничтожится и только ничтожит. Человек — творец, но творец-то и сам сотворенный, он сам ведь из хаоса, но творимого как раз не человеком, а иным творческим субъектом, или же какой-то иной — все равно нечеловеческой — силой. Человек — аттрактор своих, чисто человеческих порядков, необходимых ему для его жизнеотправления, — и он, человек, творит эти порядки не из первохаоса, а из доступных ему… порядков — первичных, вторичных, третичных и т.д., превращая их походя и в беспорядки. Человек и мир, человек и порядок, человек и беспорядок! Но при условии, что и сам человек не только порядок, но и… хаос. Однако где же этот хаос в человеке? Совершенно верно, читатель, именно там — в сознании! Вот где хаос, так хаос! Но… постоянно переходящий в порядок, разумеется, очень разный и очень многий. Сейчас — один, тотчас — другой, сей момент — третий. Все тут непрерывно возникает, играет, переливается, мечется, изменяется. Вне времени ведь и вне пространства! Так что здесь тот же калейдоскоп — хаотический порядок и порядковый хаос! Что же ценного наличествует в голове человека, кроме кое-какой пустоты? Верно… не порядок вовсе, а хаос, уже и первозданный, из которого как раз и вырастает порядок, а потом уже и беспорядок, ежели они оба… чему-то соответствуют, но вот все-таки чему? О-о, как тут ответить? Ничему, конечно, но и всему сразу тоже, а потому — жизнеотправлению, как и жизнепрекращению тоже, не говоря о некоем патогенном жизневорошении. В общем — никакого тут порядка, даже того же фашистского, будто бы среди людей-нелюдей наивысшего, что не значит, разумеется, что наилучшего. Фашизм и хаос — те еще братья, только не так фашизм от хаоса, что понятно, как хаос от фашизма, что менее понятно, но как непонятное и особенно в реалиях возможное. Твердый порядок в мире человека — верный залог явления мертвящего хаоса!

6

Человек и мир! Все тут очень непросто! Еще и очень даже неизвестно! Хотя многое вроде бы человеку ведомо. Остановимся на «фифти-фифти»: сколь ведомо, столь и неведомо, причем известное вполне при этом и неизвестно, а неизвестное, знаете ли, весьма почему-то и известно. Диалектика! Человек живет в мире будучи обреченным иметь такую невероятную для природы нагрузку, как сознание, а потому скорее не так живет в мире, как в мире… э-э… барахтается, ибо неопределенность тут не слабее определенности, что то же самое: хаос не слабее порядка, а жить-то ведь надо, а потому и барахтаться человеку приходится, что не плохо и не хорошо, а попросту для сознания очень даже занимательно (занимает сознание), хоть и для сознания немало обременительно и даже отвратительно. Вот откуда потребность в метафизической философии, а лучше бы сказать — в высокой философии — занятия для совсем немногих, буквально единиц — мало того, что умных, но непременно и отважных, а главное — не обыденных, как подавляющее большинство профессиональных философов — всего лишь знатоков, но уж никак не мыслителей, а ежели и в чем-то мыслителей, то мыслящих более всего не о том — не о страшном! Премудрость Божия, или София — Страх Божий! Недаром же это сказано! Вот и выходит человек с миром, или же мир с человеком, а в общем — человек и мир в единении и во взаимном друг друга отрицании.

7

Как это? Не имея возможности дать полноценного ответа (увы, не энциклопедисты мы, как и не богословы), остановимся просто на радости находиться во вполне враждебном для себя мире: неопределенном, непонятном, неизвестном, опасном, несносном, почти что и «бессовестном». Отсюда и радость познания человеком такого вот дружеского ему и ему же постороннего мира, его человеком именования, отображения, контакта человека с ним, борьбы с ним, воображения человеком чего-то иного, переделывания им мира, в общем — бытия и жизни, жизни и хозяйства, хозяйства и бытия, бытия и… небытия тоже! С миром совсем не сладко, но и без мира никак нельзя. Обреченность! В том числе и на взаимность. Бегство от мира — иллюзия, в том числе и монашеская. Укрыться чуть-чуть можно, но вот сбежать — никак! А вот надо ли? Если мочи нет, то, разумеется, приходится бежать, пусть и иллюзорно, то бишь не убегая, но… с миром все-таки надо, с миром! Человек и мир по сути одно и то же: человек-мир и мир-человек. Опять эта ужасная диалектика! Так что бегство от мира что-то вроде человековредительства или самоубийства. Следственно: с миром, в миру, среди мира, а в противном случае несть человека, а есть обрубок, тень, призрак. Да-а, жизнь — жесткое испытание, хоть кому-то из гедонистов и кажется великим удовольствием — поначалу, — и жизнь эту надо каждому живущему совершить с миром, в миру, среди мира, как в единении с миром, так и в борьбе с ним, ибо единения тут нет без борьбы, а борьба, пардон, требует все-таки кое-какого единения. Ах, эта бессердечная диалектика!

8

Каждый явившийся в мир человек застает тот мир, который как раз и застает его — явившегося в нем человека! Сначала идет освоение мира возникшей вдруг в мире особью, как и, наоборот, освоение миром возникшей в нем вдруг особи; потом идет всестороннее осознавание явившейся особью окружающего мира, сопровождаемое и обмированием особи миром; наступает момент и выяснения отношений — между особью и миром, как и миром с особью; ну а после всего этого — какое-то между особью и миром взаимодействие. Либо особь признает особливый вокруг нее мир (мир из миров), либо не признает; либо приспосабливается к окружающему миру (миру из миров), либо ему противостоит, как и что-то с ним делает: перестраивает, улучшает, разрушает, ухудшает, либо от него бежит — попросту в другой мир (мир из сонма миров, пусть и не в лучший). В общем, каждой особи приходится решать: быть или не быть, делать или не делать, оставаться или бежать, так или иначе — мирообусловленно пребывать в мире! И все это не без усилий, напряжений, стенаний, восторгов, поражений, увечий, смертей. Называется все это жизненным (экзистенциальным) выбором, но при этом и мировским выбором (выбором человеком мира), как и ми́ровым выбором человека (выбором миром человека). Тут все взаимно: не только человек воспринимает (подтверждает) мир, но и мир принимает (утверждает) человека. Опять эта проклятая диалектика!

9

Я — русский, а потому меня как русского более всего интересует не вообще мир (мир из множества миров), а мир именно русский — русский мир, которого по науке — объективной, фактологической и точной — вроде бы и нет, во всяком случае, наука его не видит — по своей, видимо, великой прозорливости, но вот ненаучные люди его почему-то замечают, о нем говорят, за него ратуют, хоть и не все, кто себя называет русскими, но все-таки замечают, причем более всего даже нерусские люди — что дружественные, что враждебные, причем из-за кордона тоже — из тех же бывших советских республик, особенно «братских», как и издалека, даже из-за безграничного океана. Меня как русского русский мир не просто интересует, но и заметно волнует, мне он совсем не безразличен, а судьба его — тем более! Русский мир давно охвачен нерусскостью, что не так уж и страшно, но он давно заражен антирусскостью, что, согласимся, скорее страшно, чем смешно. Русский мир издревле живет вопреки как той же нерусскости с антирусскостью, так и сознательному и бессознательному отвержению исконной русскости. Выходит, что либо русского мира нет, либо он есть, но… как бы при этом и мир никакой, хотя бытуют вроде бы русский язык, русская культура, русская — пусть также и российская — цивилизация, такая же государственность, опять же русский характер (конечно же, дрянной), русский менталитет (разумеется, дурной), русское поведение (совершенно, конечно, отвратное). Вообще, если русский мир все-таки есть, то как что-то более инфернальное, чем благородное, — и ежели есть в нем что-то «хорошее», то, конечно же, — от навязанной ему европейскости. И беда здесь в том, что русский мир никак не станет… э-э… вполне европейским, включая не одну только религию, но и, к примеру, тот же алфавит (очень уж он у русских варварский). В общем, русский мир, может, и есть, но, во-первых, неправильный, нехороший, плохой, а во-вторых, его попросту нет и не должно быть — и чем быстрее он насовсем исчезнет, тем для окружающих миров это будет только лучше… ежели он все-таки есть.

10

А мне почему-то русский мир дорог. Во-первых, я как человеческая особь прямо из этого мира, во-вторых, это, безусловно, мой мир, в-третьих, никакой другой мир мне не нужен, но не потому, что мой мир лучше других — этнонациональных — миров, а потому, что я в своем мире как рыба в воде — это раз; русский мир признает меня за своего, что немаловажно — это два; мне не надо ни к чему чужому приспосабливаться — это три; я на своей земле — это четыре; я среди таких же, как я — это пять. Однако это не все: в русском родном мире, и только в нем, я могу мыслить и творить, причем, как я хочу и как мне подсказывает мой родной мир: сложный, переливчатый, многомерный, загадочный. Какой из миров более трансцендентен, метафизичен и софиен, чем наш — русский? Индийский, китайский, католический, мусульманский, арабский? — нет, читатель, нет, ни один из миров не может сравниться с русским — открытым, гибким, импровизационным, а главное — творческим! Русский мир — не просто достояние Земли, человечества, всего мира, Космоса, это еще и особого рода вселенское достояние, как и, не забудем, мое личное достояние тоже, — и особенность этого достояния состоит в удивительном схождении русского мира с Христом, Софией, Библией, Иоанновым «Откровением», хотя и ничего еще не разрешилось, но, кажется, потихоньку и в то же время громоподобно разрешается — как раз в России — в этой воистину странной, хотя и по-своему страшной, стране!

11

 

На земном шаре много разных этнокультурных миров, параллельных русскому, можно сказать — бесчисленное количество (считай, не считай — все равно точного итога не получится). Миры эти существуют, взаимодействуют, дружат, союзничают, соперничают, борются друг с другом, бьются между собой — иной раз не на жизнь, а на смерть, захватывают один другого, подчиняют, метропольничают и колониальничают — относительно друг друга, переделывают — один другого, растворяют — одного в другом. Кое-какие миры непременно исчезают: либо сами по себе, либо «с помощью» другого мира (других миров), а какие-то миры вдруг ни с того, ни с сего возникают. Один мир обычно входит в другой мир, один мир оказывается над другим миром, какой-то мир «очучается» под другим миром (ми́ровые «матрешки», фракталы, кластеры). Земной мир — мир из миров, но и мир миров. И любой человек оказывается в куще из миров, среди миров, между мирами, в мирах. Какой-то из миров бывает тому или иному человеку исходным, первичным, родным. А жизнь распоряжается человеческой судьбой, по-разному часто и вместе с самим человеком, по жизни идущим: кто-то бытует всю жизнь в родном мире; кто-то меняет миры, а кого-то уже сами миры меняют; кто-то старается прожить сразу в сонме миров, переходя из мира в мир, блуждая по свету. Люди так или иначе делятся на тех, кто держит миры, прежде всего родные, и на тех, кто миры меняет, а то и пытается удержаться в неком надмире, или сверхмире, расположенном над родными и прочими устойчивыми мирами, воображая себя особью сверхэтнической, или наднациональной — космополитной, глобалической, ми́ровой, планетарной, забывая, что таковой ей удается быть вследствие наличия реальных этнонациональных миров, свойственных им культур и цивилизаций, как раз тех самых миров, которые она вроде бы отрицает, если не предает — всех до единого, но при этом с неизбежностью… предполагает, мало того, пребывает-таки в них, правда, на положении пришлеца, приживала, если не кукушонка, а то и попросту… вора. В общем, от оседлых в мирах людей до скитальнических по Земле внеми́ровых особей — этих несчастных, хотя вовсе не безобидных, «перекати-поле».

12

И вот этих-то «перекати-поле» ныне все больше: транспорт, связь, туризм, общее товарное благоденствие, жилищный достаток, единый международный язык (английский), трафаретное образование, культурные стандарты (абстрактное искусство, поп-музыка, однотипное телевидение, инкубаторские театры, однообразное кино, массовидный интернет), как и все другое, необходимое и подходящее для современных кочевников по мировой пустоте с остановками в «отсталых», но еще жизнетворных ми́ровых оазисах. Возникает надмир, или сверхмир, сам по себе ничего путного, надежного и жизненного не создающий, он только потребляет и потребляет, причем созидаемое не кем-нибудь, а как раз все-еще-мирами. Ну и вредит немилосердно этим мирам, их обедняя и опустошая, стандартизируя, механизируя, обескровливая. Трудно придумать сегодня что-либо более несусветное, ужасное и жалкое, чем общеземельный кочевник с мобильником, айфоном и навигатором в руках, включая и прилипчивые к пустым головам наушники. Паразитируя на оседлых мирах, высасывая из них соки (в денежных знаках по преимуществу), такой мировой кочевник не может ничего предложить человечеству, кроме его — человечества — самоликвидации и самоубийства. Где семьи, где родители, где дети, где роды́, где ценности, где земля, где родное, где отеческое, где предки, где потомки, где родные могилы? Кажется, что это все уже устарело и не нужно; что человек свободен ото всего этого и всего ему подобного; что человек уже не на Земле, а в космосе, пусть еще и приземном, но все-таки… в космосе (не отсюда ли и космополитизм?). Но достаточно представить себе, что будет с человечеством, ежели оно будет состоять из одних кочевников-космополитов — однообразных, скучных, высушенных, пустых! Неужели Космосу и впрямь потребны все эти сверхчеловеческие маргиналы, они же и какие-то уже неземные призраки? Если так, то пусть они летят в космос, перестав отрицать и мертвить Землю с ее все-еще-человечеством!

13

Вряд ли стоит отрицать, что речь у нас уже идет не о мире — пусть и новом мире, а об антимире — новом антимире! Да, самый передовой, прогрессивный и современный мир на Земле — не что иное, как новый антимир! Кто хочет в античеловеки, они же и постчеловеки, пожалуйте прямо туда — в космополитический антимир с его антикультурой, антимузыкой, антипением, антитеатром, антибалетом, антихудожествами, антипоэзией, антилитературой, антикино(м), антителевидением, — туда, откуда, кстати, выхода уже никакого нет: паразитизм на содержательных мирах — не выход, а лишь иллюзия выхода, от которой никакого уже спасения нет и быть не может. Новый антимир — уже не просто апокалиптический мир: там уже нечему падать в апокалипсис. Такой мир — уже вне земной апокалиптики, он уже вне всего характеристического и оценочного, всего того, что выработано умным, идейным и духовным человечеством. Это ведь надо еще осознать — антимир! Да еще и новый! Это, безусловно, иной мир, но… увы!.. с сугубо и безжалостно отрицательным, хотя и очень внешне прельстительным знаком, как раз тот самый мир, в который ускакали булгаковские герои с Воробьевых гор — темный, мглистый, призрачный! Хотя в реальности все ныне кажется другим: светло, сытно, комфортно, занятно, весело! Да, это последний мир, он же и пир, но это не древний Валтасаров пир, ибо это уже не пир как таковой, а лишь его подобие, точнее, некий пир-небытие, что вовсе уже не осознается как пир и тем более не осознается как мир… проклятые слова уже нарисовались на будто бы безоблачном евроамериканском небе: «Взвешен и найден легким!».

14

Здесь нет никакого поэтического преувеличения: передовой мир и в самом деле уже неестественно легок, ибо он уже совершенно искусствен, — и все небывалые потребительские и даже исследовательские возможности, которые он дает своим, уже тоже наполовину искусственным адептам, — всего лишь возможности неосознаваемого, не слишком даже волнительного, но весьма скорого… самоисчезновения! И это суждение ничему, кроме текущей реальности, не обязано: ни социологии, ни антропологии, ни даже философии как таковой, ибо это уже никакая не тайна, а обыкновенный и очень даже обыденный — до противности! — факт. И ежели адепты этого мира ничего такого не замечают, то, во-первых, это их дело, а во-вторых, тем для них и лучше: на миру ведь — уже планетарном! — и такая кончина красна! Хотелось бы увидеть в ЕвроАмерике новую, с обновленной не только кожей, но и душой, жизнь — полную энергии, страсти, ума, живительного чародейства наконец — что-то вроде Нового Ренессанса, но, увы, нет там никакого Ренессанса, а есть лишь один Декаданс! И не устремлен ли уже этот Декаданс на встречу со своим законным братцем — Ренессансом, который уже прошелся по Европе, развязав на всякий случай не одну мировую войну — вполне империально, жестко и тоталитарно?

15

Человек, причем любой — обыкновенный, элитарный, простой, сложный, оригинальный, талантливый, доминирующий, управляющий, подчиненный, управляемый, эксплуатируемый, гонимый — ищет себе место под Солнцем, если не довольствуется тем местом, на котором он встретил Солнце при своем рождении, либо же само Солнце его застает на этом месте его рождения. Обычный человек либо признает доставшийся ему по рождению мир, либо уходит в другой мир, кажущийся ему более подходящим. Сильный человек (талант, гений, титан) способен поучаствовать и в строительстве своего мира (строительстве не просто дома, а именно мира, или уж дома-мира, либо мира-дома), причем и в совсем немалых масштабах (Салон, Македонский, Чингиз, Пётр Великий, Бонапарт, Сталин, хотя и Вашингтон, Джефферсон, Линкольн, как и многие, или пусть не очень многие, другие). Однако есть и иные свои миры, а именно миры, суть которых связана с родовыми (в широком смысле) корнями, бытийной историей, людской полнотой и с людскими же особенностями (расовыми, региональными, этническими), особой идейной начинкой, с преданиями, идеологией, религией, вообще с мировоззрением, с эффективным единением (с непременным различением «свой» — «чужой»), с общественным (коллективным) сознанием, с единым языком, общими культурой, цивилизацией и государством, с ограниченным и ограничительным пространством. «Свой мир» в таком случае — мир родной, мир по принадлежности, мир по существу (по ноумену, по эгрегору, по ноосфере, по метафизису). Таких «своих миров» немалое множество, как и велико множество их — этих миров — адептов. Цивилизация говорит в таких случаях об этносах, народах, национальностях, нациях. Однако современная передовая, она же и глобалическая, цивилизация старается об этих «икринках» забыть, поменьше о них говорить, сводя всех жителей планеты к лишенным «родовых пятен» общечеловекам. И не только не говорить, но и старательно все эти родовые своеобразия затирать. Отсюда и принципиальный конфликт: между новейшей общемирочеловековостью и якобы устаревшей разномирочеловечностью (тут приходится просить у читателя прощения за вполне вынужденное употребление неудобоваримых словечек).

16

Каждый такой своемир волен поступать по-своему: оставаться собою, не оставаться собою, саморастворяться в мир-ничто или растворяться в другом мире-нечто, но мы замечаем, что, исключая мировых передовиков-прогрессистов, превращаться в мир-ничто или растворяться в другом мире-нечто многие из миров не сильно-то хотят, а может, и вообще ничего подобного не хотят. Сверхмир, состоящий из космополито-человеков, может, и хотел бы подукоротить своемиры, подослабить их, подрастереть, — чем он, собственно, и упорно занимается, — но вот люди земные почему-то не жаждут расставаться со своими мирами, как не жаждет расставаться, образно говоря, в бурном океане с утлой весельной лодочкой даже очень хороший пловец. Свой мир, о котором здесь речь, — не что иное, как выживательно-спасительно-бытийный ковчег, позволяющий не просто быть, а быть еще и… ЧЕЛОВЕКОМ, ибо без пребывания в своем мире нет не просто такого-то и такого-то человека, а и вообще-человека, вместо которого является, как ни крути, уже постчеловек, если не нечеловек — какое-то уже совсем другое, хотя, быть может, и в человеческом обличьи, существо. Каждый человек, перед которым стоит выбор оставаться в своем мире или уйти в тот же сверхмир, принимает решение более или менее сам (так ему, хотя бы, кажется), а потому у нас нет никакого резона, да и желания, касаться этого весьма больного вопроса: выбрал, остался или же сбежал — ну и ладно, дело, что называется, хозяйское! Каждому, как принято говорить, свое!

17

Однако, коли я сам лично остаюсь в своем мире (в своемире, или в родном мире) — русском мире, то мне бы хотелось как-то высказаться по этому поводу, акцентируя внимание не на своем собственном выборе, а на связи «русский человек — русский мир», вытекающей из отношения «человек — мир (мир вообще)». Я не собираюсь доказывать, что я — русский (не по национальности, как принято в обыденности, и не по душе, как принято в «изящных кругах», а… по сути — кровной, родительской, поколенческой, исторической, генотипической, самоощутительской). Честно говоря, мне все равно, кто и что об этом думает (не обо мне, а о моей русскости). Я, будучи русским, признаю существование русского мира (хотя сам по себе русский мир ни в каком моем личном признании не нуждается: был, есть и будет!). Я — русский, и хочу не просто оставаться русским, но и быть русским, — и это несмотря на то, что русский человек уже не первый век широко и тяжко осуждаем, критикуем, «поливаем», отрицаем, хотя, разумеется, случаются о русском человеке и другие, в том числе и прямо противоположные, суждения. Оговорюсь сразу: я не выступаю штатным адвокатом русского мира (ни в чем, кстати, я и не «переубедю» никого из русофобов), я лишь хочу на примере русского человека разобраться в меру сил в очень сложной проблеме, человечество так или иначе ныне особенно захватившей: человек и мир!

18

Нужно ли мне сегодня настаивать на своей русскости и своей принадлежности к русскому миру? Это как раз во времена, когда передовой (евроамериканский) мир не без определенного восторга отказывается от этнонациональных идентичностей, заменяя их либо большими региональными (Европа, США), т. е. как бы надэтнонациональными, либо вообще всемировыми, что означает уже и… никакими! Заметим, правда, что никто из «передовиков» не отказывается при этом от своей счастливой принадлежности к передовому миру («цивилизованному», конечно, а никак не «варварскому»). Уместно также заметить, что отказ от этнонациональных идентичностей идет в передовом мире не тотально, не прямолинейно, а весьма вихревато, не без местного сопротивления, даже с некоторыми локальными возрождениями и усилениями этнонациональной идентичности. Однако глобализм, старательно проходясь по передовому миру своим нивелирующим катком, превращает свой еще этнонациональный люд в однообразную космополитическую массу (больша́я, а может, уже и бо́льшая, часть евроамериканцев уже как бы на одно лицо: что президенты, что ученые, что автогонщики, что лавочники, что футболисты — не замечали?). Все труднее немца отличить от француза, итальянца от евротурка, англичанина от шведа и т. д. и т. п. Одноликая Европа, однородная Америка, однообразный передовой мир! Замечательно! Но вот почему-то мне, русскому человеку, это совсем не нравится, во всяком случае — все-еще-русскому все-еще-человеку! Где-то на рубеже 1970—1980-х гг. одна российская дама получила любопытную сентенцию в письме от другой дамы — европейской, прошедшей ученую стажировку в СССР: «Да, у вас в стране много проблем, всяких нехваток и неудобств, но не забывай, что ты живешь еще среди людей!».

Каково?! Уже тогда разумная европейка понимала, что дело идет в Европе не просто к новому человеку, а уже и к пост-человеку, а может, и вообще к не-человеку. Отсюда посылка: русский мир не просто русский (не европейский в европейском понимании и виде), он еще и людской, человеческий, может, и плохой, дрянной, зловредный, но… человеческий! Оставаться и быть в русском мире сегодня — оставаться и быть человеком! Не это ли влечет того же Жерара Депардье к России?

19

Итак, первое: оставаться и быть в русском мире — оставаться и быть человеком! Уже хорошо! Теперь второе: каким же человеком, ежели все-таки русским? Непростой вопрос, но ответить на него можно и просто: «Русским!». Тавтология, нам сразу же скажут, еще и глупая, как и все у глупых русских. А мы ответим немедленно и резко, что вся суть вещей в тавтологии как раз и состоит, мало того — прямо и выражается! Дело не в том, чтобы раскрывать суть, которая, в общем-то, не раскрываема, а, обозначив вещь, понимать, что за обозначительной тавтологией по сути-то и стоит. Русский — значит не китайский, не арабский, не английский, не польский, даже и не украинский, а на данный исторический момент — духовно и ментально… свободный, хотя далеко не все реальные русские еще это сознают, этому радуются и этим, скажем так, пользуются. Да, русский, конечно, крепко связан с православием, но не настолько крепко, чтобы перестать быть… русским. Точно так же русский весьма обусловлен европеизмом, даже многие из русских аж захлебываются от признательной любви к европейству, но опять же не настолько, чтобы, исчезнув в европеизме, перестать быть русскими. О русскости можно много говорить, но главное для сегодняшнего момента, что русский хоть и барахтается в мировых сетях, но не настолько в них увяз, чтобы не быть способным к собственной импровизации. Только русскому дозволено Господом ныне свободно импровизировать — а почему? — а все потому, что русскому хотя ничего из земного не чуждо, но при этом и не особенно дорого: русскому потребно иное, или иномирное, чего нет на Земле и быть не может, оттого русский и самый свободный импровизатор в мире, освободившийся, или же освобождающийся, от всякого иноплеменного мо́рока, а сегодня вот от морока глобалического. Вот почему мне и дорога, знаете ли, русская иномирническая свобода, которой нет ни на Западе, ни на Востоке, ни на Юге, ни на Севере, разве лишь на полюсах — Северном и Южном, где, собственно, ничего из реально человеческого и нет, а есть лишь что-то потенциально людское, как раз то самое, которого и быть на Земле не может!

20

Все народы знают, почему и для чего они на Земле: только русский народ почему-то этого не знает. Вот это-то незнание мне особенно и дорого: трансцендентный народец эти русские — непонятные, невнятные, непредсказуемые и… никак не программируемые — в особенности умными, всезнающими и изобретательными инородными ваятелями. Господь Бог запретил русским всерьез и окончательно определяться, они нужны ему… нет, не стихийные вовсе, не спонтанные, не анархические, а всего лишь… открытые для импровизации, свободные для выбора, готовые к любой неожиданности, включая и сам, знаете ли, Страшный Суд! И с какого рожна мне вдруг отказываться от русского мира, в котором интересно не от порядка особого, как повсюду, хотя и не от его отсутствия, а всего лишь от его невсевластия, хотя в стране возможны и деспотия, и автократия, и диктатура, но… до некоторого предела, устанавливаемого не чем-нибудь, а русским не-умом, сопряженным с таинственной русской душой, а если чуть иначе — русским мета-сознанием, которое, собственно, и есть ино-сознание? Итак, русский мир — иномир, он же и метамир, еще и мир-неудачник, хотя и бытующий не одно тысячелетие и распростертый на самое большое в мире пространство. Как, почему, за что всему миру земному такая кара — мир-неудачник… с такой еще бытийно-исторической удачей? Все дело тут в непрестанной незаконченности русского мира, в его нежелании достигать совершенства, после которого уже только одна дорога — на внеисторический погост! Не хочет русский мир уходить с исторической сцены, хотя и не хочет на ней ни господствовать, ни учительствовать, ни красоваться. Единственная амбиция у русского мира — оставаться русским! Нет у меня никакого желания расставаться с русским, совершенно непутевым и тщательно неустроенным миром, к тому же еще мне родным и отчего-то своим. Ничего не поделать: хорош Париж и совсем не плох Рим, но они ведь не мои, точнее, не свои для меня; хороша Америка со своей прабабушкой Англией, но они совсем, знаете ли, не наши; хороши Китай с Индией, но, увы, далеки они от меня со всеми своими тысячелетними прибамбасами; хороша, я вам скажу, Украина, как и хороша Белоруссия, но… разве сравнить их с родным русским миром, в котором пока еще доминируют русские, эти маргинальные «азиопы», с которыми почему-то приятно поговорить на чисто русском языке о чисто русских — всемирных, конечно, даже галактических, да что галактических — вселенских! — проблемах, да и смириться, приняв чарочку-другую родимого напитка с незнанием самого главного в этом мире — смысла его первоосновного, генерального и конечного, протестуя против этого великого незнания всем своим никак не задающимся бытием. Зачем мне Турция с тем же Израилем, если у меня есть Россия — чу́дная и чудна́я, странная и вещая, дивная и совершенно при этом невыносимая?!

21

Но одно дело предпочитать родной мир, а для данного вовсю маргинального случая — русский, и совсем другое дело его — этот мир — для себя иметь. Оказывается, что как раз и открывается от поколения к поколению, что родной мир надо не просто иметь и воспроизводить, но и защищать, да не от явного внешнего ворога, что понятно, а от всего покушающегося на русскость противомира, включая и свой внутренний. А заковыка здесь в том, что русский мир не может не быть промыслительно снабжен антирусскостью, как тот же, к примеру, христианский мир — антихристом, — так что где русскость, молча себя реализующая, там и антирусскость, громогласно эту русскость поносящая. Борьба тут на всех фронтах, разумеется, не без Господней помощи! У Господа ведь свой замысел относительно русского мира — и он, видать, не желает русским ни покоя, ни благополучия, ни мирского счастья, а чает чего-то другого, доставляя китайцам — китайское, германцам — германское, американцам — американское, а вот для русских сберегая… русское — как раз то самое, которое вовсе и не русское, а попросту… иное, о чем сказать ничего путного и нельзя. Господь — великий конспиратор! Это только кажется, что американцы хорошо знают дозволяемое им через антибога американское, — нет, ничего этого нет и в помине, ибо замысел Господа относительно американцев еще более скрыт, чем замысел его о русских: разве знают американцы, отчего, в какой момент и как Америка их вдруг гикнется? Нет, не знают, а ведь гикнется же, будьте любезны, хотя бы по причине своей уже неконтролируемой амбициозности — владеть и управлять всем миром, что как раз не только невозможно, но и недопустимо: нет такого права у Америки! Вот тот же СССР, у которого Россия в XX в. во владении оказалась и была им по полной использована, попытался было полумиром покомандовать и вдруг… гикнулся, а тут целым миром владеть и управлять… и не гикнуться — так ведь не бывает!

22

Есть «вещи» в геополитике, которые никак и ни при каких обстоятельствах делать нельзя: захватить весь мир; управлять всем миром; насаждать всему миру одну-единственную идеологию (ту же религию или тот же не менее религиозный марксизм); насильственно кого-то сделать другими (русских, к примеру, украинцами, не говоря уже о таинственных «украх»); установить незыблемое господство одних («достойных») над другими («недостойными») и т. д. и т. п. Все это или этому подобное уже было, и все это рано или поздно терпело крах. И дело не в том, что этого не будут впредь делать горячие головы — как раз, наоборот, будут, непременно будут, как и будут терпеть очередной крах — тоже ведь «закон бытия и истории», прямо со стороны неугомонного бесовечества (ни один бес не может же вдруг перестать быть бесом, даже несмотря на оксфордское образование, а может, как раз и благодаря ему). Так что наступления ЕвроАмерики на любой (пока еще не евроамериканский!) мир не может, увы, не быть, в особенности, ежели этот мир сегодня либо привлекает ее имперское внимание, либо ее имперскому вниманию не нравится, а то и просто вроде бельма в имперском глазу. Вот таким-то недоделанным и непокорным миром сегодня, как, собственно, и прежде, является, в частности, мой родной русский мир, не дающий покоя глобалическим имперцам. Вот и оказался мой русский мир перед необходимостью самостояния, самосохранения и вынужденного участия в охранительных целях в мировых геостратегических играх. К счастью, мир мой русский и сам является имперским, правда, не внешне имперским, а внутренне имперским — для самого себя! Это и позволяет ему быть, держаться и надеяться на будущее, конечно, при наличии и с учетом мощного военно-оборонного комплекса, которым он, слава богу, и располагает.

23

Для меня не было большой радостью жить при мировом социал-империализме, выпавшем нежданно-негаданно в составе СССР на почти что уже отмененную Россию и сдобренном пришедшим из Европы в Россию марксизмом (не имеет значения, что там думал об этом сам Карл Маркс, кстати, Россию не любивший). Россию как земное явление спасла, как ни странно, Вторая мировая война, в которой СССР без обращения к русскому фактору никакой победы не одержал бы. Ныне российский мир, освобождаясь уже от заокеанского глобалического наваждения и «кризисного управления» извне, выходит на свой собственный путь, не балуясь пока никакой специфической идеологией, а питаясь лишь духом своим коренным да инстинктом генотипическим; ориентируясь на такие указатели-символы, как Святая Русь, Москва, Великая держава, Империя, Родина, Отчизна, Россия (многонациональная, народо-семейственная); опираясь на такие основания, как русский язык, русская культура, историческая память (русский народ знает «бессознательно» свою историю лучше и точнее, чем мириады профессиональных и всесторонне вроде бы обученных историков). Русский мир сегодня вновь поднимается к самому себе, озираясь по сторонам и стряхивая с себя шелуху внешних «рекомендаций» и «добровольных» заимствований, а все потому, что мир русский, а вместе с ним и весь российский мир альтернативен мирам-господам, и, самое неприятное, альтернативен вовсе не как другой всего лишь конкурирующий с ними мир-господин, а как мир-человек, чающий еще и мира иного! В общем, мир-гнус, мир-мерзавец, мир-сопротивленец!

24

Что ж, можно покинуть русский мир, перебежав в другой мир, кстати, более внешне комфортабельный, а можно оставаться в русском мире, переживая вместе с ним всю драму его бытия, восхождения и движения в будущее, да не просто переживая, а и участвуя в этом метаисторическом, многоходовом и турбулентном действе, если не в самой настоящей мистерии, почуянной еще Мусоргским, Чайковским, Рахманиновым; Суриковым, Репиным, Ге; Пушкиным, Лермонтовым, Тютчевым; Л. Толстым, Достоевским, М. Горьким; Ермоловым, Горчаковым, Александром III; Скобелевым, Столыпиным, Колчаком; В. Соловьевым, Флоренским, С. Булгаковым, Бердяевым; Блоком, Есениным, Маяковским; Н. Гумилевым, Волошиным, И. Мандельштамом; Пастернаком, М. Цветаевой, Ахматовой; А. Толстым, Шолоховым, М. Булгаковым; Циолковским, В. Вернадским, Королевым. Да и Лениным со Сталиным тоже. Русская мистерия разворачивается: один ее акт сменяет другой; одни действующие лица сменяют другие; один ужасный провал следует за другим; один победный взлет добавляется к другому. Сегодня в России большой кризис — кризис России и кризис русского мира, и новое движение России к России так или иначе обусловлено этим большим кризисом, его преодолением. Как же? Через системное перестроение; мобилизацию созидательных сил, интеллекта, ресурсов; через новое управление процессами, поведением, бытийными параметрами, т. е. через неодирижизм, — и иного варианта у России попросту нет! Русский мир ко всему этому довольно уже готов, ибо он не хочет для себя никакого внеисторического прозябания, как и не хочет пребывания в накинутых на него извне управленческих сетях. Русский мир — мир субъектный, а не объектный, хоть и приходилось ему скатываться, как это произошло и в гнусные 1990-е гг., до отвратительно зависимой объектности. Дело за русско-российской элитой, за управляющей структурой — государственно-корпоративной, за правительством, за президентом — фактически уже Верховным Правителем России!

25

Мало кто сегодня в самой России верит в новый самостоятельный подъем России, лишь единицы к этому склонны, среди которых и автор этих строк (возможно, что и вообще единственный в кругах «интеллектуалов» университетского образца). Все «умники» предпочитают «критику» и нытье, эту отвратительную привычку многих так называемых «русских». Впечатление, что только Верховный бьется за страну, а все остальные «гражда́не» лишь смотрят на то, как это у него получится, осуждая его втихомолку за причиняемые неудобства и потери, ожидая почему-то и его неминуемого краха. Вот это у нас называется «гражданским поведением»: роптать, нудить, округлять сонные от глобалического забытья бесцветные глаза да вымучивать их натужно перед неумолимо надвигающимся пророссийским ужасом. Не хотят даже за себя постоять: за те же образование, науку, философию, политическую экономию, историю, за тот же славный университет. Ничего не хотят, акромя страха покоя, благости да изобилия!

26

Однако «жисть» так устроена, что она менее всего считается с пожеланиями «гражда́н» и мало соответствует «мнениям» умных-де элитариев. Будет то, что будет! И ежели не хотим за мир свой родной постоять, заодно его основательно подысправив, то окажемся в другом мире, расставаясь со своими обычаями и привычками, как и с полами, семьями, «детя́ми», ну и с природой тоже, как и с огородами, садами, кое-какой домашней живностью, ибо все окажется на просто учтенным и подконтрольным, но во многом и запретным, — почему это вдруг внешнему «кризисному управляющему» считаться с аборигенами и их архаическими наклонностями, ибо за этим следует не что иное, как признание коренного насельничества и его традицийной особенности, чего, конечно же, победившая цивилизация никак не допустит. И не видят аборигены, не слышат, не внимают! Счастливые ведь люди, эти наши «соотечественнички»! А обстоятельства-то еще своего решающего слова не сказали.

На очереди не упадок РФ, как было в 1970—1980-е с тем же СССР, а ее, этой несчастной эРэФии, подъем, который должен обязательно возыметь место, хотя может и не произойти — вместе уже с концом РФ и полной агонией русско-российского мира (за геббельсовским лозунгом «никаких русских» последует и «никаких татар… башкир… якутов…» — кого там еще? ибо пока есть русские со своим русским миром, есть и остальные народы со своими этнокультурными мирами, — и никак иначе!). Русский мир — гарант не просто России, а всего, что есть в России, включая и уголовников с мошенниками, с которыми по неискоренимой на Руси привычке церемонятся как с людя́ми, все надеясь на их исправление. Хотите исчезнуть, господа, превратившись в «артикулы», — добро пожаловать в глобализм, он же каннибализм, а ежели предпочитаете оставаться человеками, то уж боритесь за Россию, включая ее русскость и ее русский мир! И вот тут вопрос: приведут ли обстоятельства к реальным в пользу России переменам, причем вопреки желанию-нежеланию многих (слишком многих!) так называемых «россиян» (об откровенной и убежденной антиРоссии мы уж не говорим)?

27

О-о, как на это ответить, ежели нельзя ни «да» сказать, ни «нет»?! За любой ответ тут — прямиком на эшафот, разумеется, рассудительно-ментальный, но все-таки эшафот: дурак ты дурак, ничего-то ты не понимаешь, ибо ничего такого никому из умников вовсе не хочется, а хочется… э-эх… все того же — ничего! Жить просто хочется… э-э… «по-человечески», а вот то, что за это бороться надо, удерживая и укрепляя геостратегическую субъектность Российской Федерации, то это уж… извольте… точнее… э-э… позвольте не беспокоиться и… не беспокоить! И все-таки решусь на прогноз: впереди все-таки не покой, а большая перемена, причем не только в России, но и повсюду в мире. Ничего из благополучно и почти безмятежно ныне бытующего не останется! А почему? А потому что все это чересчур уж аномально, чрезмерно и бесчеловечно. Либо миру этому конец, либо — преображение! В любом случае — приговор: «Мене, мене, текил, упарсин», что почти то же, что: «Оценен, братец, и найден слишком уж уродливым»!

28

Теперь война — война миров, а не цивилизаций, как и война мира и антимира! И лучше бы России побыстрее перемениться… в русско-российскую сторону, а то ведь и «Украиной» можно стать, не заметив и как. Украинское происшествие — противоестественное чудо XXI в.! Весь мир уже оснащается, понимаешь ли, землянами (общечеловеками), а украинцы, уже в облике «укров», вдруг… украинцами-де захотели стать, — это в Европе-то, в которую они большим народным скопом, называемым нынче «Майданом», стремглав устремились! В Европе — точнее, в ЕвроАмерике — никаких украинцев, а уж тем более «укров», не ждут, там даже просто землян с Украины не ждут, а подбодрили насельников Украины за их «укрость» только из-за… противоборства с Россией. Выходит, что не «укры» это, а всего лишь враги России, то бишь некие «антироссы», но уж никак не европейцы. Судьба Украины как государства и нации никак ЕвроАмерику не волнует: ей нужно только колониально-антироссийское пространство с резервом кое-каких материальных (чернозем, ископаемые, пространство) и людских ресурсов (дешевая белая рабсила, «пушечное мясо», подневольные женщины). Казалось бы, не так уж и плохо — отстаивать и усиливать свою локальную этнонациональную идентичность, но… всего лишь… за счет отделения от русского мира, гонения на русских и уничтожения русскости, — и вот тут-то и коренная ошибка, точнее — неувязочка, ибо все русское ведь и для самой Украины корневое, глубинное, родное, органическое — и столкновение со всем русским для любого «украинства» попросту погибельно. Вместо благородного сожительства украинцев и русских — искусственная, еще и принудительная, ассимиляция русских в украинство, причем не малого в большое, а как раз большого в малое. В этой-то борьбе со всем русским «укры» и сошлись с ЕвроАмерикой, которая использует втемную и всветлую «родовитых укров», чтобы затем, уже после «победы» их над Россией, уничтожить — либо вообще, либо только как «укров». Роковое заблуждение этнонациональной Украины — в недопонимании необходимости собственного развития в единении с русским миром, благодаря которому были и есть украинцы с Украиной и в борьбе с которым Украина с украинцами просто исчезнут. Это русские признавали Украину с украинцами, обеспечив и возникновение украинской государственности, а теперь «укры» остались один на один с ЕвроАмерикой, для которой они ни как украинцы, ни тем более как «укры» просто не существуют.

29

Благодаря воистину чудесному украинскому антироссийству, многие россияне вдруг вспомнили, что они и в самом деле русские — дрянные, конечно, но… русские! Что поделать, не ангелы вовсе, как и, разумеется, заметно «хужее» иных, почти что и всех, насельников планеты Земля, но вот… Америки, той еще — индейской, не грабили, аборигенов там не уничтожали; черных рабов миллионами из Африки не завозили; капиталами своими ни Европу, ни Азию, ни Америку не наполняли; войны мировые не разжигали; этногеноцидами, как те же фашисты, не занимались; народам разным помогали, окраины развивали, отставших поддерживали, а если кого и «обрусевали», то все-таки не настолько, чтобы отменять насовсем их этноидентичности, ну а уж о культуре русской и цивилизации соответствующей мы тут помолчим — у кого еще такие литература, музыка, художества, философия, наука, театр, кино, балет, песни наконец? А космос, разве он не русский, пусть и совсем недавно в советской упаковке? А удивительное плановое хозяйство?! А особая, без господства денег, финансовая система?! Скажут: все равно ведь проиграли со всем своим «оригинальством», а мы на это ответим — да, проиграли, но ведь не совсем уж и по-русски, а более всего по-советски, что не одно и то же, да и снова же выиграем, уже по-русски — разве не так?

30

У России сейчас великий шанс выйти к России! К какой же России? Разумеется, не фольклорной («лапотной»); не общинно-деревенской; не дворянской, как и вообще не сословной; не византийской (как бы «православной»); не сталинской (вроде бы социалистической); не либерально-глобалической (будто бы европейской). Ответ тут прост: российской (русско-российской)! Той самой, которая получится из движения к себе самой — как итог общенационального социохозяйственного творчества! При соответствующей политике властного управляющего центра и адекватной ей деятельности элиты. Не возврат тут к прошлому, а движение к новому — к Новой России, но все-таки в ходе большого и разностороннего самодвижения, в котором как раз все потребное и рождается. Задача очень непростая, но… выполнимая, в особенности, ежели без догм, «бесспорных примеров» и придуманных ученых конструкций и алгоритмов. Не без тех или иных ограничений, как и не без действия уводящих в сторону от подъема сил. Но зато с активной мобилизацией всех пророссийских сил! Если верховная власть это поймет и всем этим всерьез займется, то можно вполне обойтись без «украинизмов», без больших гражданских коллизий, без этнонациональных разрушений. Есть ли у России подобный шанс? Шанс всегда есть, как он был, к примеру, и в 1970-е гг. — выйти на новое бытие огромной и прекрасной страны-мира, а потому не ныть сегодня надо, не роптать, а за дело всем браться, — вот, собственно, и все!

Контакты

 

 

 

Адрес:           


119991, ГСП-1, Москва,

Ленинские горы, МГУ
3 учебный корпус,

экономический факультет,  

Лаборатория философии хозяйства,к. 331

Тел: +7 (495) 939-4183
Факс: +7 (495) 939-0877
E-mail:        lab.phil.ec@mail.ru

Последний номер "ФХ"

 fh2 2017

Календарь

Июль 2017
22
Суббота
Joomla календарь